НОВОСТИ| О НАС |КОНТАКТЫ на главную написать письмо
 



Гражданский контроль над военной организацией: можно ли без погон управлять армией?
А.Арбатов. Безопасность: российский выбор. - М., ЭПИцентр, 1999, с.104-122

В Советском Союзе контроля о гражданском контроле над военной политикой, над военным командованием, равно как и о парламентском контроле над исполнительной властью, естественно, не возникало. Руководство было единым, состояло оно из военных и гражданских руководителей, и не случайно тогда использовали и нередко используют до сих пор термин «военно-политическое руководство». В демократических странах такого понятия нет, потому что там военно-политического руководства не может быть по определению. В соответствии с основными принципами организации демократического государства руководство всегда политическое, и важнейшей его функцией, помимо всего прочего, являются политический, иначе говоря, гражданский контроль и управление военным командованием, военной политикой и военным строительством.

Сейчас, когда Россия пытается строить иную модель государственного устройства и в какой-то степени использует при этом отработанные западные принципы, такой вопрос встал во весь рост. Речь, разумеется, не о том, что западные принципы идеальны и универсальны для всех государств. Собственно говоря, западные принципы родились не в США и даже не в Великобритании, они просто сложились на определенном этапе развития европейской цивилизации, к которой Россия, со всей ее спецификой, безусловно принадлежит. Поэтому правильнее вести речь о европейских, нежели западных принципах государственного устройства. Именно в этом контексте следует рассматривать вопросы гражданского, в том числе парламентского, контроля над военной организацией и деятельностью.

Зачем вообще нужен такой контроль? По высказыванию одного мыслителя, «демократия – это когда люди без оружия отдают приказы людям с оружием». Демократическое устройство государства опирается на всеми признанные и строго соблюдаемые правила жизни и деятельности, легализованные в конституции и законах, гарантированные разделением властей, политическим плюрализмом и демократическими свободами. Современная армия, призванная защищать страну от внешней угрозы, имманентно обладает огромными возможностями силового воздействия на свое собственное общество. Для того чтобы ни у военных, ни у злонамеренных политиков не возникло соблазна нарушить «правила игры», использовать армию и другие силовые структуры ради противозаконного захвата или удержания власти, эти вооруженные институты должны находиться над контролем общества, который осуществляется через соответствующие государственные структуры согласно принятым законам.

Кроме того, современное оружие революционно изменило характер возможной войны. Она может означать внезапную физическую гибель государства и всего общества, неправильные военные решения могут быть непоправимы и их последствия – необратимы. В современной войне речь идет уже не просто о победе или поражении страны, а о самом ее физическом выживании, то есть о главнейшем из всех мыслимых вопросов государственной политики. Отсюда тоже вытекает необходимость постоянного и жесткого политического контроля и над развитием военной доктрины и стратегии, и непосредственно над применением военной силы вовне. Наконец, огромная стоимость нынешних армий передовых держав даже в мирное время предполагает максимальное участие общества, то есть налогоплательщиков, в основных решениях по военной политике и военному строительству – через полномочные государственные органы и предельно допустимую открытость информации. Это нужно, чтобы свести к минимуму влияние ведомственных интересов и лоббирующих промышленных групп на оборонную политику страны.

В демократических страна политический контроль над военной организацией и военной политикой зиждется на трех «китах». Во-первых, это контроль и участие законодательной власти в военной политике и военном строительстве. Во-вторых, речь идет об институте гражданского министра обороны. И, в-третьих, это открытость информации, допуск прессы и общественных организаций к жизнедеятельности вооруженных сил и других силовых структур. Поскольку о третьем факторе пишут и говорят довольно много, остановимся подробнее на первых двух.

Парламент – неотъемлемый элемент контроля. Утверждая военные ассигнования по мельчайшим статьям и контролируя их расходование, парламент становится форумом, на котором представители Минобороны должны убедительно обосновывать свои запросы. И поскольку денег обычно не хватает на все, менее обоснованные статьи отсекаются. Тем самым ограничивается практика закрытых межведомственных компромиссов, ведущая к распылению средств, равно как и волюнтаристских решений на основе личных связей генералов и конструкторов с государственными лидерами.

Роль бюджетного процесса в парламентском контроле над военной политикой в России особенно велика. Объясняется это несколькими причинами. Конституция РФ 1993 года отводит Государственной Думе весьма ограниченную роль по сравнению с исполнительной и тем более президентской властью. В частности, все так называемые силовые структуры подчинены непосредственно президенту. Даже роль председателя правительства в этом плане весьма ограничена. Поэтому бюджет для Государственной Думы – это главный, а может быть и единственный способ все-таки сказать свое слово в таком важном вопросе, как формирование и осуществление военной политики и военного государства.

Конечно, Дума разрабатывает ряд законов, которые имеют отношение к организации оборонных структур в государственной системе, например закон «Об обороне». Регламентировать взаимоотношения армии и общества призваны также законы «О статусе военнослужащий», «О воинской обязанности и военной службе», который регулирует вопросы комплектования ВС, в частности призыва, закон «Об альтернативной гражданской службе» и др. Но эта часть деятельности Государственной Думы по ее влиянию на формирование оборонной организации государства все-таки не является напрямую военной политикой, военным строительством. Перечисленные законы – это законы, по существу, административные.

Иное дело – текущая военная политика. Безусловно, парламент может сказать свое слово и в этом плане – прежде всего через бюджет, который является главной и самой важной прерогативой Государственной Думы как основы российского парламентаризма. Однако в работе по формированию федерального бюджета, и военного бюджета как его очень важной и самой большой части, парламент наталкивается на целый ряд значительных трудностей. Во-вторых, самое простое и, так сказать, механическое – время обсуждения бюджета и прохождения бюджетного процесса в Государственной Думе. В США, например, тратится примерно год на всестороннее обсуждение и последующее утверждение конгрессом очередного федерального бюджета, включая и военные расходы. В России на это отводится примерно в три раза меньше времени. Правительство, даже тогда, когда вовремя успевает внести очередной бюджет в Думу, делает это в конце августа – начале сентября. Таким образом, менее трех месяцев остается на прохождение всего бюджетного процесса: на то, чтобы бюджет был рассмотрен в комитетах, основных фракциях и депутатских группах; чтобы затем он был поставлен на обсуждение в первом чтении; чтобы потом в него были внесены поправки и он был принят во втором и в итоге в третьем и четвертом чтениях, а после этого прошел верхнюю палату парламента и был подписан президентом.

Даже если бы весь этот сложный процесс шел идеально гладко, и не возникало никаких противоречий, трех месяцев было бы недостаточно. В ситуации, когда Государственная Дума раздроблена, когда в ней существуют зачастую прямо противоположные подходы к таким важным вопросам, как организация обороны, гражданский контроль, оборонный бюджет, когда есть противоречия между двумя палатами, наконец, в условиях, когда президент может в любой момент наложить вето, всегда возникает колоссальный дефицит времени. И это уже не вопрос организации – это политическая проблема. С началом декабря Госдума оказывается под сильнейшим нажимом со стороны исполнительной власти, президента, заинтересованных ведомств, общественности и прессы. От нее требуют принять бюджет хотя бы в том виде, в каком он есть, и не оставить государство с начала нового года без денег. при этом даже те ведомства, которые приходят в парламент с жалобами на недостаточное финансирование и протестуют против правительственной сметы, начинают торопить депутатов, исходя из принципа: бери, что дают, лишь бы не было хуже. Как можно было бы исправить положение?

Первое. Весь процесс должен быть перестроен с точки зрения его распорядка. Бюджет должен вноситься в Государственную Думу не в августе-сентябре, а для начала как минимум в мае, а в последующем, может быть, даже в начале года, чтобы у парламента было достаточно времени его основательно рассмотреть, не оказываясь под чисто политическим, зачастую демагогическим прессингом, вынуждающим принимать бюджет в предложенном виде с минимальными поправками.

Второй момент – это порядок представления информации в Государственную Думу, в частности по военному бюджету, где еще весьма сильны традиции секретности. Первоначально, в 1994-1997 годах, бюджет национальной обороны утверждался Думой в целом как часть федерального бюджета, а также по семи основным статьям, по которым выделялись деньги для Министерства обороны, военных пенсий и военной программы Министерства атомной энергетики (всего раздел «Национальная оборона» имел в 1994-1996 годах 15 позиций, в 1997 году – 18). Однако правительственные проекты бюджета на 1998, 1999 и 2000 годы содержали всего 3 позиции: «содержание ВС», «мобилизационная подготовка» и «программа Минатома». Такая информация настолько агрегирована, что реальная роль Думы сводится к лоббированию интересов ведомств с целью повышения общего бюджета, но не к серьезному разбирательству: каким образом предполагается потратить эти большие по стандартам российского федерального бюджета средства. Они составляют 15-20% от расходной части бюджета и в течение ряда лет были примерно равны бюджетному дефициту. Правда, при утверждении бюджетов 1998 и 1999 годов Дума настояла на увеличении количества позиций по этому разделу до 26, раскрыв более подробно расходы на содержание ВС, однако добиться точного выполнения правительством этих более подробных планов так и не удалось.

В соответствии с законом «О бюджетной классификации» от 1997 года и последующими поправками к нему военный бюджет должен рассматриваться по 30-35 открытым статьям, хотя и этого еще далеко недостаточно. Вопреки давлению заинтересованных ведомств исполнительной власти в 1998 году… в Госдуме были приняты поправки к этому закону, которые позволяют рассматривать раздел «Национальная оборона» в более развернутом виде – до 130 позиций. И тем не менее военные бюджеты в 1998-2000 годах представлялись правительством в нарушение закона всего по трем вышеупомянутым строкам. Более детальная разбивка шла по закрытым статьям, причем вопреки позиции Минобороны. Причины ясны: поскольку весь бюджет принимается в виде закона, утверждение всего трех строк позволяет правительству произвольно манипулировать средствами внутри этих позиций в течение года и тем самым дает власть над военной политикой не парламенту, а исполнительным ведомствам, прежде всего Минфину.

Но проблема еще сложнее. Даже если военный бюджет будет утверждаться как закон по десяткам статей, такие функциональные статьи, как «содержание ВС», будь они даже разбиты на «денежное довольствие», «обеспечение топливом», «коммунальные платежи», «перевозки» и пр., мало что говорят тем в парламенте и стране, кто вполне обоснованно хочет участвовать в формировании военной политики и военного строительства. Ведь для подавляющего большинства депутатов Госдумы, даже занимающихся этим вопросом специально, из таких статей совсем не ясно, какие оборонные приоритеты выдвинутся на первый план, к каким войнам Россия будет готовиться, какие виды вооружений и военной техники станет приобретать, как это повлияет на ее роль и место в глобальной и региональных стратегических балансах и на ее участие в договорах об ограничении и сокращении вооружений.

Для того чтобы Дума и любой заинтересованный человек могли сделать свое заключение о военной политике, основываясь на распределении ассигнований, бюджет национальной обороны должен быть представлен, как минимум, в трех основных разрезах. Во-первых, как они сейчас и представляется, по функциональным статьям, таким как «закупка вооружений и военной техники», «военное строительство», «содержание» и т.д. Во-вторых, из данных федерального бюджета должно быть понятно, как распределяется военный бюджет между видами Вооруженных Сил и основными войсками и организациями МО. Много выделяется, скажем, на ВМФ или мало, можно будет сказать, если увидеть отдельными строками средства на Сухопутные войска, ВВС, Ракетные войска стратегического назначения и т.д. Это позволит уже более уверенно судить о том, каковы приоритеты оборонной политики государства. И в-третьих, бюджет должен быть расписан не просто по видам Вооруженных Сил, а по основным стратегическим задачам, например: силы быстрого реагирования, стратегические силы сдерживания, силы для действий на континентальных театрах, на морских театрах, управление и информационное обеспечение и т.д.

Когда депутаты будут рассматривать военный бюджет, в котором необходимые средства представлены по-разному, но все сходятся в итоге к общей сумме, тогда они смогут сравнивать все три основных разреза, сделать свои выводы и соответствующим образом внести вклад в формирование военной политики. Утверждается, например, что ядерное сдерживание – это высший приоритет оборонной политики России. Но из представленного бюджета нельзя сделать заключение об этом, не ознакомившись с его закрытыми статьями, которые уже идут под грифом «секретно» и к которым имеют доступ только депутаты, включенные в специальную комиссию. Никто, кроме них, не может понять, какая же часть этого бюджета идет на ядерное сдерживание, включая Ракетные войска и другие составляющие Стратегических ядерных сил (СЯС). А если разобраться внимательно, то оказывается, что на словах провозглашается приоритетность этого направления обороны, а на деле на него идет менее 15% всех военных ассигнований.

Еще один, третий, момент состоит в том, что Госдума, принимая бюджет, не в силах сама проконтролировать его исполнение, потому что по Конституции парламент имеет законодательные и представительные функции, но не имеет контрольных. Исполнение бюджета парламент контролирует косвенно, через Счетную палату, заключения которой по запросам депутатов приходят с задержкой и часто являются констатацией пост-фактум нарушений бюджетного закона исполнительной властью, что не влечет для нее никаких последствий. Отсюда такие проблемы, как длительные задержки с выплатой денежного довольствия, ежегодный продовольственный кризис в армии, остановка могих отраслей оборонной промышленности, развал военной науки. Таким образом, еще один пункт необходимых поправок к Конституции – наделение парламента контрольными полномочиями и создание соответствующих механизмов, которые позволили бы ему напрямую проконтролировать, как выделенные средства доводятся до адресата.

Теперь об институте гражданского министра обороны. Иметь гражданское лицо во главе военного ведомства противно и российским, и советским традициям. Даже в тех редких случаях, когда на пост военного министра попадал штатский (как, например, Дмитрий Устинов), ему немедленно надевали золотые погоны, чтобы не создавать нежелательного прецедента. Изменить эти давние традиции нелегко, особенно в нынешнем внутреннем положении России, когда в итоге восьми лет правления Бориса Ельцина экономическая и политическая ситуация в стране отличается высоким уровнем нестабильности, а армия переживает крайне трудные времена и все больше политизируется. Выступая против такого нововведения, часто ссылаются на российские традиции и на то, что армия, мол, к этому не готова и не примет гражданского министра. Однако дело тут не в традициях. Разве что, ссылаясь на традицию, можно утверждать, что не в традициях России и многое другое: например, демократия, правовое общество, экономика для нужд широкого потребления и т.д. То же самое относится и к возражениям против копирования зарубежного опыта. Если следовать данной логике, то независимый парламент, многопартийная политическая система, свободные выборы – все это тоже ненужный России чужой опыт. Но демократические реформы в России являются в принципе возможным, естественным и необходимым путем развития, при всей важности их адаптации к российской специфике.

В авторитарном и тоталитарном обществе (будь то абсолютизм, «реальный социализм», фашизм или типичные режимы третьего мира), как уже отмечалось выше, вопрос о гражданском контроле над армией и военной политикой просто не встает. Военная и политическая власть там глубоко интегрированы, ибо военная сила служит основной власти, главным залогом режима политического, экономического и идеологического принуждения. Именно там военная сила становится основой государства и главной целью его экономической и политической деятельности, чему сами классами марксизма дали емкое название – милитаризм. В таком обществе не только не возникает мысли о гражданском министре обороны, но и сами государственные лидеры милитаризируются. Недаром российские цари и советские вожди имели пристрастие к роскошным мундирам и присваивали сами себе высшие воинские награды и звания. Если во главе государства не отставной, а «действующий» генералиссимус, маршал, генерал, полковник, фюрер или дуче, то о характере режима можно судить безошибочно. Соответственно, такой лидер правит армией собственноручно или через верных военачальников (которые держит под неусыпным надзором и устраняет при малейшем подозрении).

Главой демократической страны иногда выбирают отставного военачальника, как Дуайта Эйзенхауэра в США или Шарля де Голля во Франции, но нет ни одного демократического государства, где во главе военного ведомства не стоял бы гражданский человек – сколь бы разными ни были национальные традиции таких стран, как США, Франция, Израиль, Индия или Япония. Это, конечно, не случайное совпадение, а железная закономерность.

При этом гражданский министр вовсе не обязательно умнее, миролюбивее или лучше военного в индивидуальном отношении, и не потому он нужен. Дело совершенно в ином: институционно гражданский назначенец всегда будет проводником политики президента или премьера в министерстве обороны, тогда как военный министр обороны неизбежно является представителем вооруженных сил в правительстве или при президенте. Ни президент, ни какой-либо его помощник не могут контролировать военную политику извне министерства обороны, какими бы формальными полномочиями они ни были наделены, если политическое руководство не имеет прямого и постоянного присутствия внутри этой замкнутой системы.

Способен ли в принципе гражданский человек управлять военной организацией? Отвечая на этот вопрос, нужно подчеркнуть, что в современных условиях в передовых военных державах управлять министерством обороны не означает командовать войсками. На это есть Генштаб, командующие на театрах военных действий. У министра обороны другие функции, прежде всего связанные с долгосрочной подготовкой армии и оборонной промышленности к оптимальным способам защиты страны от внешних угроз. Никого, например, не удивляет, что великий российский государственник и реформатор начала века Петр Столыпин провел успешную аграрную реформу, хотя не умел пахать и сеять. Российские военные зачастую с восхищением относятся к американской армии, но при этом иногда забывают, что ее сила не только в объемах финансирования и новейшем вооружение, но и в эффективном управлении ресурсами, жестком контроле над ведомственными интересами, стратегическом и техническом новаторстве, – и все это напрямую связано с институтом гражданского министра.

Колоссальные по масштабу, стоимости и сложности современные вооруженные силы требуют, чтобы со стороны политического руководства ими занимались каждодневно, полный рабочий день и с опорой на аппарат подбора и анализа информации, подчиненный только министру и состоящий из офицеров и гражданских администраторов, технических специалистов, инженеров, экономистов, политологов и пр. Иначе огромная и монолитная военная организация неминуемо сориентирует по вектору своих ведомственных интересов любую вышестоящую инстанцию – путем соответствующего подбора информации и огражденных от критического анализа оценок и сценариев. Этому немало способствуют плотная завеса секретности, малочисленность (а до недавнего времени отсутствие) независимых военных экспертов в России, а также мощная эмоциональная аура самой тематики военной безопасности.

Широкое участие парламента предоставляет большую свободу рук гражданскому министру в его отношениях с военными ведомствами. С другой стороны, гражданскому представителю Минобороны, как правило, легче найти общий язык с депутатами, а им – вести с ним диалог на равных по военным делам. В отличие от этого, с военным министром парламентарии проявляют или подобострастное заискивание, или грубую враждебность.

Чтобы исключить келейность и в самом парламенте, обеспечить лучшую подготовленность законодателей при принятии решений, нужны максимальная открытость военной информации, привлечение независимых экспертов и альтернативных мнений из академических кругов и общественных организаций. Нет никаких разумных причин, по которым информированность и активность депутатов в военной политике должны быть меньше, чем в экономических и социальных вопросах. И это третий элемент контроля.

Но помимо этих общих обязательных принципов гражданский контроль приобрел особую важность в нынешней российской ситуации, когда и страна, и армия переживают тяжелейший период трансформации с совершенно неясными перспективами. Когда в такой стране, как Россия, – великой ракетно-ядерной державе – происходят бурные перемены, сопровождающиеся небывалым обострением внутриполитической борьбы, вовлечение армии в политику чревато самыми опасными для страны и всего мира последствиями. Единственной гарантией от этого является строгий гражданский контроль, причем именно гражданский, законодательно закрепленный в соответствующих институтах, а не в неформальных связях той или иной политической группировки с военачальниками.

С другой стороны, понятно, что глава столь важного ведомства, как Министерство обороны, должен назначаться президентом и не может не быть его лояльным сподвижником и проводником его линии в военной сфере. И тут гражданский министр со своим аппаратом служит как бы «буфером» между политическим лидером и вооруженными силами. Пока у власти данный президент и министр обороны, армия в рамках конституции и законов следует их указаниях. Придут в результате выборов другие должностные лица – армия примет их как должное и будет и при них заниматься своими задачами по обеспечению обороны страны в соответствии со спущенными сверху ориентирами и приоритетами.

Военный же министр, по определению, – это самый старший и в идеале самый достойный офицер вооруженных сил, стоящий на вершине непрерывной командной иерархии. Как лояльный соратник конкретного лидера он неизбежно вовлекает всю эту армейскую пирамиду в политические баталии данной руководящей группы.

С гражданским министром у армии, по существу, «контрактные» отношения на законодательной основе. В крайнем случае, если такой министр отдаст незаконный приказ, армия относительно безболезненно откажется его выполнять. Если подобный приказ отдает военный министр, то его невыполнение взрывает принцип беспрекословного подчинения и единоначалия, ведет к расколу армии со всеми пагубными последствиями. А выполнение – выводит вооруженные силы из правового поля. Тогда они становятся вооруженным субъектом политической борьбы и одновременно объектом ожесточенного соперничества между разными политическими силами, буквально разрывающими армию на части и не дающими ей заниматься своим законным делом.

Названные негативные моменты ярко проявились и в августе 1991 года, и в октябре 1993 года, и в чеченской эпопее 1994-1996 годов, которая вовлекла армию в выполнение несвойственных ей и сомнительных в правовом отношении функций в Чечне, в водоворот политических страстей и расколов в Москве. Было бы, конечно, упрощением относить все на наличие военного, а не гражданского министра обороны – запалом кризисов во всех этих случаях стали действия высших политических руководителей. Тем не менее фактор военачальника на посту министра обороны, тесно связанный с отсутствием узаконенного гражданского контроля над армией, расплывчатостью правовых рамок ее использования, сыграл плохую роль и для страны, и для Вооруженных Сил.

Склонность президента к монополизации контроля над армией, опоре на силовые способы решения внутриполитических проблем, пренебрежение правовыми нормами ставит его самого в возрастающую зависимость от Вооруженных Сил и других силовых структур, влечет потерю политическим руководством контроля над военной политикой и над применением военной силы, что ярче всего проявилось в чеченской кампании 1994-1996 годов. Это представляет наибольшую опасность для общества вообще, и особенно когда оно находится в состоянии тяжелейших, плохо задуманных и еще хуже претворяемых в жизнь перемен, самым непосредственным образом отражающихся на состоянии армии. Тем более это плохо для перспектив военной реформы, и это вторая сторона нынешней российской специфики.

В Советском Союзе Министерство обороны и ВПК, за исключением отдельных эпизодов, имели полную самостоятельность в определении военных потребностей, планов и программ вооружений. Высшее руководство по большей части лишь штамповало их запросы, будучи глубоко невежественным в вопросах военной доктрины и стратегии, систем вооружений и оборонной деятельности других держав. Но зато оно жестко контролировало политическое место, идеологию и действия военных через всепроникающую структуру Главпура и органы безопасности. Ликвидировав политорганы и стреножив госбезопасность, российское руководство после 1991 года не создало ничего взамен по части политического контроля над вооруженными силами.

Хорошие личные отношения президента и министра обороны – слишком хрупкая основа такого контроля (в чем убедился Михаил Горбачев в августе 1991 года). Армия буквально была оставлена на произвол судьбы, и это в условиях радикальных и весьма разрушительных перемен в стране с начала 1992 года. До 1997 года от нее требовали глубокой военной реформы (как от оборонной промышленности – конверсии), Но ничего не сделали в плане политического направления реформы и контроля над ее осуществлением, которые невозможны без сильного механизма гражданского управления армией. Президент не может напрямую руководить вооруженными силами и их реформированием в мирное время: у него слишком много других государственных забот. Делать это можно только через гражданского деятеля непосредственно внутри министерства обороны на высшей должности, при постоянно согласовании и контроле со стороны парламента.

Независимо от личных качеств, гражданский министр, будучи обеспечен военной экспертизой, в принципе должен быть более беспристрастен в определении приоритетности видов Вооруженных Сил, их задач, распределения ассигнований, выбора программ вооружений. Военный министр всегда является выходцем из какого-либо определенного вида вооруженных сил и рода войск. Если он хороший офицер и достиг высоких званий, он должен быть патриотом своей профессии, но это же делает его необъективным в выборе приоритетов. Если он не предан своим войскам, то он плохой офицер и не должен достичь командных высот. То же относится к неизменным субъективным моментам в назначениях на высшие военные должности. Гражданский министр, в отличие от военного, не связан с другими офицерами десятилетиями совместной службы, историей дружбы и вражды и потому в принципе способен больше руководствоваться чисто деловыми соображениями в кадровой политике. Смена одного военного министра обороны на другого нередко сопряжена как с назначениями, так и с увольнениями высших военачальников и военных чиновников по личным, а не деловым мотивам.

Серьезная военная реформа, как всякая другая ломка привычного образа жизни, не может не вызывать недовольства различных групп и ведомств, тем более что важным ее аспектом является существенное сокращение численности вооруженных сил, изменение их видовой структуры и принципов комплектования, снижение оборонного заказа и пр. В этом плане перед гражданским министром не стоит дилемма: поддерживать свою популярность в войсках или сохранять лояльность президенту. Попытки совместить то и другое мешают проводить необходимые, хотя и болезненные преобразования, затягивают стагнацию и в то же время осложняют отношения президента с армией. Гражданский министр, не будучи выдвиженцем военного социума, может позволить себе быть непопулярным, а после ухода с поста не остается в армейской среде.

Недавняя история России дала тому яркие примеры. Один министр обороны, генерал армии Павел Грачев, несмотря на свою общепризнанную бездарность и запятнанную репутацию (недаром прозвище «Паша-мерседес»), целых четыре года держался на своем посту исключительно благодаря личным отношениям с президентом и оказанной тому услуге в октябре 1993 года. Он с преступной безответственностью бросил армию в чеченскую бойню и основательно развалил ее, не делая ничего в плане реформирования, когда оборонный бюджет еще позволял провести преобразования сравнительно безболезненно. Пришедший ему на смену генерал армии Игорь Родионов по прошествии короткого времени открыто выступил против президента и военной реформы, чем снискал себе популярность в Вооруженных Силах, но поставил главу государства перед лицом возможного неповиновения основной силовой структуры. При Родионове имел место еще один прецедент. Уйдя в отставку по возрасту, он некоторое время оставался на своем посту как «гражданский» министр. Но этот номер с переодеванием кителя на пиджак, конечно, ничего не значил. В демократических странах законодательно предусматривается временной интервал (примерно 5 или 10 лет), после которого отставной военный может занять пост министра.










 
  • Официальные документы по вопросам национальной безопасности России
  • Международные договоры и соглашения
  • Глобализация в мировой экономике и политике
  • Место России в современном мире. Проблема самоидентификации России
  • Внешняя политика России
  • Военная реформа и военная политика России

  •  
    14 октября 2003 г. Дружба с позиции силы. (Интервью А.Кокошина, журнал "Итоги")
    18 августа 2003 г. И тот, кто с бомбой по жизни шагает… (Интервью А.Кокошина журналу "Политбюро", 18 августа 2003 г.)
    22 мая 2002г. Россия обеспечит себе "место под солнцем" (Интервью А.А.Кокошина РТР)
    27 февраля 2002г. АСИММЕТРИЧНЫЙ ОТВЕТ: ОН ВСЕГДА НАЙДЕТСЯ У РОССИИ ДЛЯ ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ УГРОЗ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ (Интервью А.А. Кокошина газете "Труд")
    19 февраля 2002г. В ближайшие годы при реализации госпрограммы вооружений на НИОКР будет расходоваться до 40% выделяемых средств
    30 января 2002г. Конкурсная комиссия по выбору лучшего проекта боевого самолета пятого поколения приступит к работе в начале февраля
    30 января 2002г. Первый раздел Государственной программы вооружений посвящен развитию стратегических ядерных сил России - замминистра обороны
    29 января 2002г. Российское оружие имеет довольно значительный потенциал в плане модернизации, заявляют в Минобороны
    29 января 2002г. Российские Вооруженные силы получат в 2002 году шесть ракетных комплексов "Toполь-M"
    17 ЯНВАРЯ, 2002 г. Интервью А.А. Кокошина агентству Интерфакс-АВН
    26 ноября 2001г. Радиостанция "Маяк" ВОЕННАЯ РЕФОРМА: ЧАС НАСТАЛ…(Интервью А.А.Кокошина)
    СДЕРЖИВАНИЕ ВО ВТОРОМ ЯДЕРНОМ ВЕКЕ (А.А. Кокошин В.А. Веселов А.В. Лисс, М., ИПМБ, 2001. С.1-56)
    Кокошин А.А. МОРСКАЯ МОЩЬ РОССИИ
    Источник: "Независимое военное обозрение" № 1, 1999.
    Гражданский контроль над военной организацией :
    Гражданский контроль над военной организацией: можно ли без погон управлять армией? (А.Арбатов. Безопасность: российский выбор. - М., ЭПИцентр, 1999, с.104-122)

  • Стратегическое управление в сфере обороны и безопасности
  • Методологические вопросы соотношения политики и военной стратегии
  • Государство, нация, этнос и национальная безопасность

  • Курс профессора А.А.Кокошина "Национальная безопасность России" (для магистрантов МГИМО МИД РФ)



  •  
     
    Представляем застройщика "Навис" на официальном сайте в СПб - комфортное проживание.